<< Главная страница

Харуки Мураками. Хроники заводной птицы



[Роман. 1994]
Перевод с японского: Иван и Сергей Логачевы

Книга первая. Сорока-воровка.
1. Заводная Птица во вторник • Шесть пальцев и четыре груди.
2. Полнолуние и затмение солнца • О лошадях, умирающих в конюшнях.
3. Шляпа Мальты Кано • Цвет шербета, Аллен Гинзберг и крестоносцы.
4. Высокие башни и глубокие колодцы (или Вдали от Номонхана)
5. Страсть к лимонным карамелькам • Птица, которая не могла летать, и высохший колодец.
6. Кумико Окада и Нобору Ватая.
7. Счастливая химчистка • На сцену выходит Крита Кано.
8. Длинная история Криты Кано • Размышления о природе боли.
9. Острая потребность в электричестве и подземные водостоки • Соображения Мэй Касахары по поводу париков
10. Легкая рука • Смерть в ванне • Посланец с прощальным подарком.
11. Лейтенант Мамия • Что получается из теплой грязи • Туалетная вода.
12. Долгий рассказ лейтенанта Мамия (часть 1)
13. Долгий рассказ лейтенанта Мамия (часть 2)

Книга вторая. Вещая птица.
1. Максимально конкретный факт • Тема аппетита в литературе.
2. Глава, в которой совсем нет хороших новостей.
3. Слово берет Нобору Ватая • История про обезьян с дерьмового острова.
4. Необретенная благодать • Проститутка в мыслях.
5. Как выглядят далекие города • Вечный месяц • Лестница закреплена.
6. Дело о наследстве • Изучение медуз • Нечто вроде отчужденности.
7. Воспоминания и разговоры о беременности • Эмпирическое исследование боли.
8. Истоки желания • В номере • Как проходят сквозь стену.
9. Колодец и звезды • Куда исчезла лестница.
10. Мэй Касахара о смерти и эволюции • Не от мира сего.
11. Муки голода • Длинное письмо от Кумико • Вещая птица.
12. Что я обнаружил, когда брился • Что я обнаружил, когда проснулся.
13. Продолжение истории Криты Кано.
14. Новое "я" Криты Кано.
15. Подходящее имя • Что сгорело летним утром на растительном масле • Неточная метафора.
16. Единственная неприятность в доме Мэй Касахары • Размышления о желеобразном источнике тепла.
17. Самое простое дело • Утонченная месть • Что оказалось в чехле от гитары.
18. Весточка с Крита • На краю мира • Добрые вести дают о себе знать тихо.

Книга третья. Птицелов (Октябрь 1984 - декабрь 1985 г.)
1. Рассуждения Мэй Касахары.
2. Тайна дома с повешенными.
3. Заводная Птица зимой.
4. Пробуждение от спячки • Еще одна визитная карточка • Анонимность денег.
5. Что было ночью..
6. Я покупаю новую обувь • Возвращение блудного кота.
7. Напряги извилины - и догадаешься (Рассуждения Мэй Касахары. Часть 2)
8. Мускатный Орех и Корица.
9. В колодце. 143
10. Операция "Зоопарк" (или Палачи поневоле)
11. А теперь следующий вопрос (Рассуждения Мэй Касахары. Часть 3)
12. Эта лопата настоящая или нет? (Что было ночью. Часть 2)
13. Тайна исцеления госпожи М.
14. Коротышка заждался • "Так просто вы от меня не отделаетесь" • Человек - не остров в океане.
15. Корица и его удивительный язык жестов • Музыкальное приношение.
16. Может статься, что дороги дальше нет (Рассуждения Мэй Касахары. Часть 4)
17. Тяготы и невзгоды бренной жизни • Волшебная лампа.
18. "Примерочная" • Замена.
19. Глупая дочь жабообразных родителей (Рассуждения Мэй Касахары. Часть 5)
20. Подземный лабиринт • Две двери Корицы.
21. История Мускатного Ореха.
22. Тайна дома с повешенными. Часть 2.
23. Медузы со всего света • Трансформация.
24. Как считали овец • В центре замкнутого круга.
25. С желтого на красный • Длинная рука из невидимой дали.
26. Вредоносная личность • Созревший плод.
27. Треугольные уши • Сани с колокольчиками.
28. Хроники Заводной Птицы No 8 (или Опять палачи поневоле)
29. Корица: недостающие звенья.
30. Разве можно доверять такому дому? (Рассуждения Мэй Касахары. Часть 6) 188
31. Опустевший дом • Смена лошадей.
32. Хвост Мальты Кано • Борис Живодер.
33. Исчезнувшая бита • Возвращение "Сороки-воровки".
34. Оставь фантазии другим (Продолжение рассказа о Борисе Живодере)
35. Опасное место • Люди перед телевизором • Человек Пустое Место.
36. "Дружба прежних дней" • Как развеять злые чары • Мир, где по утрам звенят будильники.
37. Всего-навсего настоящий нож • Давнее пророчество.
38. Рассказ об утиной братии • Тень и слезы (Рассуждения Мэй Касахары. Часть 7)
39. Два вида новостей • Исчезнувшее без следа.
40. Хроники Заводной Птицы No 17 (Письмо Кумико)
41. До свидания.

Книга первая. Сорока-воровка
Июнь-июль 1984г.
1. Заводная Птица во вторник &BULL; Шесть пальцев и четыре груди
Когда зазвонил телефон, я варил на кухне спагетти, насвистывая увертюру из "Сороки-воровки" Россини, которую передавали по радио. Идеальная музыка для спагетти.
Я подумал, не послать ли звонок к черту: спагетти почти сварились и Клаудио Аббадо подводил Лондонский симфонический оркестр к музыкальному апогею. Впрочем, пришлось сдаться: кто-нибудь из приятелей мог предлагать работу. Я убавил огонь на плите, зашел в гостиную и снял трубку.
- Удели мне десять минут, - сказала трубка женским голосом.
На голоса у меня память неплохая, но этот был незнаком.
- Извините? Кого вам нужно? - вежливо осведомился я.
- Тебя, конечно. Дай мне десять минут, и мы сможем понять друг друга. - Голос звучал низко, мягко - и в то же время тускло.
- Понять друг друга?
- Я имею в виду чувства.
Я заглянул на кухню. Спагетти кипели вовсю - из кастрюли валил пар. Аббадо продолжал командовать "Сорокой-воровкой".
- Извините, но я как раз готовлю спагетти. Не могли бы вы перезвонить позже?
- Спагетти?! - изумленно проговорила женщина. - Ты в пол-одиннадцатого утра варишь спагетти?
- Ну, тебя это не касается. - Я слегка обозлился и перешел на "ты". - Когда хочу - тогда и завтракаю.
- Пожалуй, верно. Хорошо, перезвоню, - сказала она. Прозвучало невыразительно и сухо. Удивительно, как легкая смена настроения влияет на оттенки человеческого голоса.
- Минуточку, - сказал я, не дав ей положить трубку. - Если ты что-нибудь продаешь, то сюда звонить бесполезно. Я сижу без работы, и мне не до покупок.
- Не беспокойся. Я знаю.
- Знаешь? Что ты знаешь?
- Что ты без работы. Мне это известно. Беги скорее, доваривай свои драгоценные спагетти.
- Послушай! Ты вообще... - Связь оборвалась на полуслове - как-то слишком резко.
Я обалдело смотрел на зажатую в руке трубку, пока не вспомнил про спагетти. Вернувшись на кухню, выключил газ и вывалил содержимое кастрюли в дуршлаг. Из-за этого звонка спагетти немного разварились, но это не смертельно. Я стал есть - и думать.
Понять друг друга? - повторял я, поглощая спагетти. Понять чувства друг друга за десять минут? О чем она? Может, просто кто-то решил пошутить? Или какой-нибудь новый трюк торговых агентов? В любом случае это не ко мне.
Вернувшись в гостиную, я устроился на диване с библиотечной книжкой, время от времени поглядывая на телефон. Что мы должны были понять друг о друге за десять минут? Что вообще два человека могут узнать друг о друге за десять минут? Подумать только: женщина, похоже, была чертовски уверена в этих десяти минутах - ведь это первым слетело у нее с языка. Будто девять минут - слишком мало, а одиннадцать - уже чересчур. Какая точность! Похоже на спагетти.
Читать расхотелось, и я решил погладить рубашки. Я всегда этим занимаюсь, когда в голове каша. Старая привычка.
Операцию эту я строго разбиваю на двенадцать этапов - начинаю с внутренней стороны воротничка (No 1) и заканчиваю манжетой на левом рукаве (No 12). Порядок всегда один и тот же, и за глажкой я веду отсчет операций. Иначе толку не будет.
Выгладив три штуки, я проверил, не осталось ли складок, и развесил рубашки. Едва я выключил утюг и убрал его в шкаф вместе с гладильной доской, в голове прояснилось.
Только я зашел на кухню выпить воды, как опять зазвонил телефон. Чуть помедлив, я все-таки решил поднять трубку. Если это та же самая женщина, скажу, что глажу, и на этом конец.
Но это была Кумико. Часы показывали полдвенадцатого.
- Как дела? - спросила она.
- Прекрасно.
- Чем занимаешься?
- Вот гладить закончил.
- Что-нибудь не так? - В ее голосе слышалось чуть заметное напряжение: она знала, в каком состоянии я обычно принимаюсь гладить.
- Да нет. Просто выгладил несколько рубашек. - Я уселся на стул и переложил трубку в другую руку. - Чего звонишь?
- Ты стихи умеешь писать?
- Стихи? - удивился я и подумал: стихи? Какие еще стихи?
- У меня знакомая в одном журнале... Это журнал для девушек. Им нужен человек - отбирать и править стихи, которые присылают в редакцию читательницы. Еще он должен каждый месяц писать короткое стихотворение на титул. За такую, ерунду неплохо платят. И занят, конечно, не весь день. Могут подбрасывать еще что-нибудь на редактуру, если...
- Ерунда? - перебил ее я. - Погоди-ка. Мне нужно что-нибудь юридическое. С чего ты взяла, что я умею править стихи?
- Я думала, ты что-то писал, когда учился в школе.
- Писал, конечно. В стенгазету - какой класс выиграл в футбол или как физик свалился с лестницы и попал в больницу. В общем, всякую фигню. Но не стихи. Я не умею писать стихи.
- Но я ведь не о настоящих стихах говорю. Какие-нибудь бредни для школьниц. Никто не требует, чтоб они вошли в литературу. Ты их сможешь сочинять с закрытыми глазами. Понятно?
- Послушай! Я просто не умею писать стихи - ни с открытыми глазами, ни с закрытыми. Никогда этим не занимался и не собираюсь, - отрезал я.
- Ладно, - вздохнула жена. - Но ведь по юридической части работу найти трудно.
- Знаю. Потому я и раскинул щупальца во все стороны. Скоро кто-нибудь должен ответить. Если не получится, снова буду соображать.
- Ну, как знаешь. Кстати, какой сегодня день? Я задумался.
- Вторник?
- Тогда, может, сходишь в банк - заплатишь за газ и телефон?
- Схожу. Все равно идти надо. Собирался купить что-нибудь к ужину.
- Что хочешь готовить?
- Еще не знаю. В магазине что-нибудь придумаю.
- Ты подумай хорошенько, - сказала она серьезно. - Нечего так уж торопиться с работой. Таких слов я никак не ожидал.
- Это почему? - Что сегодня за день такой? Все женщины мира взялись удивлять меня по телефону? - Страховка по безработице рано или поздно кончится. Не могу же я всю жизнь сидеть без дела.
- Правильно, но мне же повысили зарплату плюс разные подработки, сбережения... Вполне проживем, если не будем транжирить. Тебе надоело сидеть дома и заниматься хозяйством? Тебе не нравится?
- Не знаю, - честно ответил я. Я на самом деле не знал.
- Тогда сядь и как следует подумай, - сказала жена. - Кстати, кот вернулся?
Кот. Я совсем забыл про кота.
- Нет. Пока.
- Может, поищешь? Его уже неделю как нет.
Я уклончиво промычал и снова переложил трубку в другую руку.

- Почти наверняка шляется где-нибудь у пустого дома в конце дорожки. Там, где во дворе птица стоит. Я его там несколько раз видела.
- На дорожке? Когда это ты туда ходила? Раньше ты не говорила...
- Ой-ой! Надо бежать. Много работы. Не забудь про кота.
Раздались короткие гудки. Я снова посмотрел на трубку и положил ее на рычаг.
Интересно, зачем Кумико туда понесло? Наш дом от дорожки отгораживала стена из бетонных блоков. Лазить через нее не было никакого смысла.
Я сходил на кухню за водой, вышел на веранду - посмотреть, осталась ли в кошачьей миске еда. Кучка сардин лежала нетронутой с прошлого вечера. Кот не приходил. Я стоял на веранде и глядел на наш маленький сад в лучах раннего лета. Садик не из тех, что успокаивают душу. Солнце задерживалось там совсем ненадолго, поэтому земля всегда была черной и влажной. Из растений в углу водились лишь два-три кустика блеклых гортензий, а я не очень люблю эти цветы. По соседству торчало несколько деревьев, и оттуда раздавался механический крик какой-то птицы, напоминавший скрежет заводимой пружины. Бог знает, что это была за птица и как она выглядела, но Кумико прозвала ее Заводной Птицей. Каждый день Заводная Птица прилетала сюда и заводила пружину нашего тихого мирка.
Нужно было идти искать кота. Я всегда любил этих животных - и нашего кота тоже. Но коты живут своей, кошачьей жизнью и притом весьма неглупы. Если кот пропал, значит, решил куда-то наведаться. Устанет, есть захочет и вернется домой. И все же надо пойти поискать его, чтобы Кумико была довольна. Все равно заняться больше нечем.

X X X

В начале апреля я ушел из юридической фирмы, где проработал довольно долго. Без особых причин - просто взял и ушел. Нельзя сказать, что работа мне не нравилась. Так, ничего особенного, но платили хорошо, и коллектив нормальный.
По правде сказать, в конторе я исполнял роль профессионального мальчика на побегушках. Получалось, по-моему, здорово. Надо сказать, у меня настоящий талант для выполнения практических обязанностей. Я схватываю все на лету, действую энергично, никогда не жалуюсь. Кроме того, я - реалист. Вот почему, когда я объявил, что хочу уйти, старший компаньон (это было адвокатское бюро типа "Отец и Сын", и он им управлял) даже предложил мне небольшую прибавку к жалованью.
Но я все-таки уволился - и не потому, что у меня были какие-то особые надежды или планы. Меньше всего мне хотелось, к примеру, снова запереться дома и готовиться к экзамену в коллегию адвокатов. Но оставаться в конторе и продолжать заниматься тем, чем занимался, я тоже не хотел. Если увольняться, то сейчас, решил я. Останься я на месте, это было бы на всю жизнь. В конце концов, мне уже тридцать.
За ужином я сказал Кумико, что собираюсь уйти с работы.
- Ясно, - только и ответила она и на какое-то время замолчала, хотя ясно совсем ничего не было. Я тоже помалкивал, пока Кумико не добавила:
- Если ты решил уволиться, значит, так и надо. Это твоя жизнь, и можешь поступать так, как тебе хочется. - Сказав это, она стала выбирать палочками кости из рыбы и складывать их на край тарелки.
Жена прилично зарабатывала в журнале о здоровом питании, где была редактором. Кроме того, друзья из других журналов время от времени подбрасывали ей заказы по оформлению - тоже совсем не лишний доход. (В колледже она занималась дизайном и мечтала стать свободным художником-иллюстратором.) Вдобавок, уйди я из фирмы, у меня тоже какое-то время оставались бы деньги из страховки по безработице. То есть, даже если бы я сидел дома на хозяйстве, нам все равно хватило бы на еду, химчистку и другие траты, и наша жизнь мало бы изменилась.
Так я бросил работу.

X X X

Я загружал в холодильник купленные продукты, когда раздался звонок. На этот раз аппарат трезвонил нетерпеливо и раздраженно. Я как раз открывал пластиковую упаковку тофу1. Положил ее на стол, зашел в гостиную и снял трубку.
- Ну как? Доел спагетти? - сказала женщина.
- Доел. Но сейчас мне надо идти искать кота.
- Десять минут подождет, я уверена. Это не спагетти варить.
Я почему-то не мог прервать разговор - что-то в голосе женщины меня притягивало.
- Ну хорошо. Но только десять минут.
- Теперь мы сможем понять друг друга, - тихо произнесла она. Я почувствовал, как она удобнее устроилась на стуле и положила ногу на ногу.
- Интересно, - сказал я, - почему именно десять минут?
- Десять минут... это может оказаться дольше, чем ты думаешь.
- Ты уверена, что мы знакомы?
- Конечно. Мы много раз встречались.
- Когда? Где?
- Неважно. Если в это углубляться, десяти минут не хватит. Важно время, в котором мы сейчас. Настоящее. Ты не согласен?
- Может, и так. Но я хотел бы убедиться, что ты меня знаешь.
- Какие доказательства тебе нужны?
- Например, сколько мне лет?
- Тридцать, - сразу отозвалась она. - Тридцать лет и два месяца. Хватит?
Поразительно - она действительно меня знает, но я совершенно не помню ее голоса.
- Теперь твоя очередь, - произнесла она вкрадчиво. - Попробуй вообразить меня. По голосу. Представь, какая я. Сколько мне лет. Где я сейчас. Как одета. Ну, давай?
- Понятия не имею.
- Давай же. Напрягись.
Я взглянул на часы. Прошла только минута и пять секунд.
- Абсолютно не представляю, - снова сказал я.
- Давай я тебе помогу. Я - в постели. Только что из душа, и на мне ничего нет.
Блеск! Секс по телефону.
- Или ты предпочитаешь, чтобы я что-нибудь надела? Кружева? Или чулки? На тебя это подействует?
- Да какая мне разница? Делай что хочешь. Можешь надеть что-нибудь, а хочешь - валяй голышом. Извини, но такие телефонные игры меня не интересуют. У меня масса дел и...
- Десять минут. Ты же не умрешь, если потратишь на меня десять минут? Только ответь на мой вопрос: ты хочешь, чтобы я была голая, или мне что-нибудь надеть? У меня много разных вещей. Черное кружевное белье...
- Давай голышом. Согласен. - Прошло четыре минуты.
- Волосы у меня на лобке еще мокрые, - продолжала она. - Я еще не обсохла как следует. О-о! Как у меня там влажно! Тепло и очень влажно. Волоски такие мягкие. Черные и изумительно мягкие. Хочешь погладить?
- Послушай, ты, конечно, извини, но...
- И ниже. Еще ниже. Там тоже тепло - совсем как подогретый крем. Очень тепло. М-м-м. В какой я сейчас позе, как ты думаешь? Правое колено приподнято, левая нога в сторону. Как стрелки часов, когда показывают десять ноль пять.
По ее голосу я понимал, что она не притворятся. Она действительно раскинула ноги на 10.05; ее влагалище было мягким и сочным.
- Потрогай губки. М-е-едленно. А теперь раскрой их. Вот так. М-е-едленно, м-е-едлен-н-но. Пусть твои пальцы ласкают их. Вот так! 0-о-очень медленно. А теперь коснись другой рукой моей левой груди. Поиграй с ней. Поласкай. Веди руку выше. Сожми легонько сосок. Еще раз. Еще. И еще. Я сейчас кончу.
Ни слова не говоря, я положил трубку. Вытянувшись на диване, уставился на часы и глубоко вздохнул. Разговор занял минут пять-шесть.
Через десять минут телефон зазвонил снова, но я не притронулся к трубке. Прозвонив пятнадцать раз, аппарат смолк, и в комнате наступила глубокая, холодная тишина.

X X X

Без чего-то два я перелез через стену в нашем дворе и оказался на дорожке. Мы так называли ее, хотя это не была дорожка в прямом смысле. Наверное, нет слова, которым можно обозначить, что это такое. К дорогам оно точно не имеет отношения: у дороги есть начало и конец, она приведет вас куда надо, если вы по ней пойдете. А у нашей дорожки не было ни начала, ни конца, ни входа, ни выхода. С обеих сторон она заканчивалась тупиками. Но даже тупиком ее нельзя было назвать: у тупика имеется хотя бы вход. Соседи для удобства называли ее просто дорожкой. Длиною метров в триста, она разделяла задние дворы стоявших вдоль нее домов. Шириной около метра, а в нескольких местах вообще завалена хламом и перегорожена заборами.
Мой дядя, почти задаром сдавший нам этот дом, рассказывал, что когда-то дорожка имела два конца и служила переулком, соединявшим улицы. Но в годы экономического бума на свободных участках выросли новые дома и стиснули этот проход так, что он превратился в неширокую дорожку. Людям не нравилось, что посторонние ходят прямо у них под окнами или на заднем дворе, поэтому один конец скоро заблокировали или, скорее, перегородили скромным заборчиком. А через какое-то время некий житель решил расширить свой сад и наглухо запечатал этот конец стеной из блоков. Как будто в ответ, на другом конце вырос барьер из колючей проволоки, через который не могли пробраться даже собаки. Соседи не жаловались - уже никто не пользовался этим проходом, и они радовались, что появилась дополнительная защита от злоумышленников. В конце концов, проходом, напоминавшим заброшенный канал, перестали пользоваться, и он превратился в ничейную полосу между двумя рядами домов. В разросшихся сорняках свою клейкую паутину развесили пауки.
И что это вдруг жена туда зачастила? Я сам наведывался на эту дорожку от силы раза два, да и Кумико пауков боялась. Но какого черта? Если она сказала, что надо поискать кота на дорожке, значит, надо идти. В любом случае гораздо лучше прогуляться, чем сидеть дома и ждать, когда зазвонит телефон.
Яркое солнце первых дней лета испещрило дорожку темными пятнами теней от распростертых над головой ветвей, замерших в полном безветрии. Казалось, теням суждено навеки впечататься в дорожку. Сюда не проникал ни один звук. Чудилось, что я слышу, как под лучами солнца дышат травинки. По небу дрейфовала кучка мелких облаков. Их четкие и аккуратные контуры напоминали облака со средневековых гравюр. Мир вокруг воспринимался с такой пугающей ясностью, что мое собственное тело казалось зыбким, безграничным, текучим. И очень горячим.
На мне была футболка, тонкие брюки и теннисные тапочки, но я чувствовал, как на солнцепеке под мышками и на груди выступил пот. Как раз в то утро я достал футболку и брюки из коробки с летними вещами, поэтому в нос еще бил резкий запах нафталина.
Соседские дома четко делились на две категории: более старые и построенные не так давно. Новые, как правило, были меньше, их участки - скромнее. Концы длинных палок, на которых сушилось белье, торчали поперек дорожки, и временами мне приходилось прокладывать себе дорогу через завесы полотенец, рубашек и простыней. Откуда-то отчетливо слышались звуки телевизора, где-то спускали в туалете воду, пахло карри.
Старые дома, напротив, почти не подавали признаков жизни. От дорожки их отделяли живые изгороди из ухоженных кустарников, словно ставни, сквозь которые виднелись причесанные сады. В углу одного сада стояла бурая и высохшая новогодняя елка. Другой участок превратили в свалку всех мыслимых игрушек: похоже, их оставили несколько поколений детей. Там валялись трехколесные велосипеды и накидные кольца, пластмассовые мечи и резиновые мячики, куклы-черепашки и маленькие бейсбольные биты. В третьем саду висело баскетбольное кольцо, в четвертом на газоне стояли замечательные дачные стулья и керамический столик. Стулья, первоначально белого цвета, были покрыты таким слоем грязи, будто ими не пользовались несколько месяцев, а может быть, и лет. К столу прилипли лиловые лепестки магнолии.
Сквозь одну стеклянную дверь в алюминиевой раме хорошо просматривалась обстановка комнаты. Кожаный диван и кресла, большой телевизор, буфет (на котором расположились аквариум с тропическими рыбками и два каких-то кубка) и торшер. Комната выглядела декорацией к телеспектаклю. Еще в одном саду стояла огромная собачья конура с дверцей настежь - собаки в ней не было. Металлическая сетка на дверце вздулась, будто обитатель конуры несколько месяцев наваливался на нее изнутри всем телом.
Пустой дом, о котором говорила Кумико, стоял как раз за участком с конурой. Что там никто не живет - причем уже довольно давно, - было видно сразу. Сравнительно новое двухэтажное здание, однако закрытые деревянные ставни сильно обветшали, а металлические наличники окон второго этажа покрылись ржавчиной. В аккуратном садике действительно стояла каменная статуя птицы. Она возвышалась на величественном постаменте, окруженная буйными сорняками. Длинные ветки золотарника2 почти касались ее ног. Птица - я понятия не имел, к какому виду пернатых она относилась, - расправила крылья, будто хотела поскорее вырваться из этого малоприятного местечка. Кроме статуи, никаких украшений в саду не было. У стены дома один на другом громоздились несколько видавших виды пластмассовых стульев. Рядом неестественно яркими красными цветами распустился куст азалии.
Bce остальное пространство в этой картине занимали сорняки.
Я оперся о сетку забора, доходившего мне до груди, и некоторое время рассматривал сад. Райское, наверное, место для кошек, но их тут что-то не видно. Сцену оживляло только монотонное воркование одинокого голубя, сидевшего на телевизионной антенне. Тень от каменной птицы, разломившись пополам, лежала на зелени вокруг статуи.
Я достал из кармана лимонную карамельку и, развернув, бросил ее в рот. Уволившись, я бросил курить и вот теперь вместо сигарет не расставался с пачкой лимонных карамелек. Жена предупреждала, что я могу испортить себе зубы, но обойтись без карамелек я не мог.
Пока я разглядывал сад, голубь на антенне ворковал без остановки - он походил на клерка, штампующего номера на стопке счетов. Не знаю, сколько я простоял там, но помню, что выплюнул карамельку на землю, почувствовав, как она, наполовину растворившись, наполнила рот липкой сладостью. Затем опять перевел взгляд на тень каменной птицы - и только теперь сообразил, что кто-то меня зовет. Я обернулся и в саду напротив увидел девчонку. Маленького роста, волосы собраны в конский хвост. На ней были темные очки в янтарного цвета оправе и светло-голубая майка без рукавов. Хотя сезон дождей еще не кончился, на тонких руках девчонки лежал приятный мягкий загар. Одну руку она засунула в карман шорт, а другой опиралась на бамбуковую калитку, которая была ей по пояс. Между нами было не больше метра.
- Жарко, - сказала девчонка.
- Да, жарковато, - отозвался я.
Краткий обмен мнениями состоялся, а она все стояла и смотрела на меня. Затем достала из кармана пачку "Хоупа", вынула сигарету и зажала ее во рту. Верхняя губка у нее была чуть приподнята. Девчонка привычно чиркнула спичкой, закурила и наклонила голову. Из-под волос показалось гладкое ухо великолепной формы - словно только что вылепленное. По его тонким краям серебрился нежный пушок.
Она бросила спичку на землю и, вытянув губы, выдохнула дым. Затем повернулась так, словно вспомнила о моем присутствии. За темными зеркальными стеклами ее глаз не было видно.
- Вы где-то здесь живете? - спросила она.
- Угу. - Я собирался вернуться домой, но по дороге сюда совершил столько маневров, что перестал ориентироваться. Придется выбираться наугад. - Ищу нашего кота, - сказал я, будто оправдываясь, и вытер о брюки влажную от пота ладонь. - Уже неделю как пропал. Его где-то здесь видели.
- Какой он из себя?
- Здоровый такой. С коричневыми полосками. Кончик хвоста немного загнут.
- Как зовут?
- Нобору. Нобору Ватая.
- Ничего себе имечко!
- Вообще-то так зовут моего свояка. Кот на него чем-то похож. Вот мы и назвали его так, смеху ради.
- Чем же кот на него похож?
- Да не знаю. Так, в общем. Походкой. И глаза такие же шкодливые.
Девчонка впервые улыбнулась и от этого стала еще больше походить на ребенка, чем показалось мне сначала. Ей лет пятнадцать-шестнадцать, не больше. Верхняя губа как-то необычно приподнялась в легкой усмешке. Показалось, будто я слышу голос: "Потрогай меня", - голос женщины в телефоне. Тыльной стороной ладони я вытер со лба пот.
- Кот c коричневыми полосками и загнутым кончиком хвоста, - повторила девчонка, как бы стараясь запомнить. - Ага! У него есть какой-нибудь ошейник?
- Черный ошейник от блох.
Она подумала секунд десять - пятнадцать. Ее рука все еще опиралась на калитку. Потом бросила окурок и придавила его сандалией.
- Кажется, я видела похожего. Не знаю, как насчет загнутого хвоста, но это был здоровый котище тигрового окраса и, по-моему, с ошейником.
- Когда ты его видела?
- Когда? Хм-м. Дня три-четыре назад. Наш сад - как настоящий проходной двор для всех соседских котов и кошек. Они здесь шастают от Такитани к Мияваки.
И она показала рукой на пустой дом, где каменная птица по-прежнему простирала крылья, высокий куст золотарника притягивал к себе летнее солнце, а голубь не переставал ворковать со своей антенны.
- У меня идея, - сказала девчонка. - Почему бы вам не подождать у нас в саду? Все кошки рано или поздно пролезают здесь по пути к Мияваки. А то кто-нибудь надумает в полицию настучать, если увидит, как вы тут бродите. Такое уже случалось.
Я не знал, что и ответить.
- Да вы не беспокойтесь. Я тут одна. Посидим на солнышке, подождем, пока не покажется ваш кот. Я вам помогу. У меня зрение - единица.
Я взглянул на часы. 14.36. Всех дел на сегодня до темноты у меня было выстирать белье да приготовить ужин.
Я вошел в калитку и двинулся следом за девчонкой через лужайку. Она слегка приволакивала правую ногу. Пройдя несколько шагов, остановилась и повернулась ко мне.
- Я свалилась с мотоцикла. С заднего сиденья, - сказала она как бы между прочим. - Не так давно.
На краю лужайки рос большой дуб. Под ним - два брезентовых шезлонга, на одном разложено голубое пляжное полотенце. На другом лежали нераспечатанная пачка "Хоупа", пепельница с зажигалкой, какой-то журнал и большая магнитола, которая тихонько мурлыкала хард-рок. Девчонка выключила музыку и освободила мне место, переложив все на траву. С шезлонга виднелся пустой дом по другую сторону дорожки - каменная птица, золотарник, металлическая сетка забора. Наверное, девчонка наблюдала за мной все время, что я там простоял.
Участок оказался немаленьким. Здесь имелась просторная пологая лужайка с раскиданными по ней деревьями. Слева от шезлонгов находился большой пруд за низким бетонным бордюром: он подставил солнцу пересохшее дно. Судя по зеленоватому налету, в пруд уже давно не наливали воду. За деревьями стоял старый дом в европейском стиле, довольно миниатюрный. С точки зрения архитектуры - ничего особенного. Внушительно выглядел только ухоженный сад.
- Большой участок, - сказал я, оглядываясь. - Должно быть, следить за ним - мучение.
- Наверное.
- Когда-то мне приходилось подрабатывать стрижкой газонов.
- Правда? - Было ясно, что до газонов ей нет никакого дела.
- Ты все время здесь одна? - спросил я.
- Да. Днем всегда одна. Только утром и вечером заходит женщина, которая делает уборку. Все остальное время больше никого. Выпьете чего-нибудь холодного? У нас есть пиво.
- Да нет, спасибо.
- Не стесняйтесь. Я покачал головой.
- А в школу что - не ходишь?
- А вы что - на работу не ходите?
- Я не работаю.
- Что, безработный?
- Типа того. Уволился несколько недель назад.
- А кем работали?
- В адвокатской конторе, по разным делам. Ездил по учреждениям за документами, наводил порядок в бумагах, проверял судебные прецеденты, занимался судопроизводством... в таком роде.
- И уволились?
- Ага.
- А жена ваша работает?
- Работает.
Голубь напротив закончил ворковать и, похоже, куда-то провалился. Я вдруг заметил, что вокруг повисла мертвая тишина.
- Вон там как раз и есть кошачий проход, - сказала девчонка, ткнув пальцем в дальний край лужайки. - Видите мусоросжигатель во дворе у Такитани? Там они вылезают, переходят по газону, ныряют под калитку и перебегают в сад на той стороне. Маршрут все время один и тот же.
Она сдвинула очки на лоб, прищурившись посмотрела вокруг, водрузила их на место и выпустила изо рта облачко дыма. За это время я успел заметить у ее левого глаза ссадину сантиметра в два - рана глубокая, из тех, что оставляют шрам на всю жизнь. Черные очки, видно, должны были ее прикрывать. Лицо девчонки особой красотой не отличалось, но что-то в нем привлекало: может быть, живые глаза или необычной формы губы.
- Вы слыхали про Мияваки? - спросила она.
- Нет, а что?
- Они жили в том доме. Очень приличные люди. Две дочери, обе ходили в крутую частную школу. У Мияваки было несколько семейных ресторанов.
- А что ж уехали?
Девчонка поджала губы, словно хотела сказать: а я почем знаю?
- Может, в долгах запутался. В одну ночь исчезли - будто сбежали. Наверно, год тому назад. Теперь все зарастает сорняками, кошки вот развелись. Мать все время жалуется.
- Неужели так много кошек?
Не выпуская изо рта сигарету, девчонка посмотрела на небо.
- Причем всех видов. Некоторые линяют, попадаются одноглазые... вместо глаза какой-то комок мяса. Бр-р-р!
Я кивнул.
- У меня есть родственница - у нее на каждой руке по шесть пальцев. Чуть постарше меня. Рядом с мизинцем - еще один палец, маленький, как у младенца. Она так научилась его подгибать, что большинство людей ничего не замечают. А вообще она очень хорошенькая.
Я снова кивнул.
- Это что-то наследственное, да? Как это называется... передается с генами.
Я сказал, что не очень разбираюсь в генетике.
Девчонка помолчала. Я сосал карамельку и таращился на кошачью тропу. Никто не появлялся.
- Вы в самом деле не хотите пить? - спросила она. - Пойду принесу колы.
- Мне ничего не надо, - ответил я.
Она встала с шезлонга и исчезла в тени деревьев, чуть волоча поврежденную ногу. Я поднял с травы ее журнал и полистал его. Совсем не ожидал, что он окажется журналом для мужчин, таким... ежемесячным. На развороте красовалась женщина в тонких трусиках, через которые просвечивали все ее прелести: восседала верхом на стуле в нелепой позе, широко расставив ноги. Я положил журнал на место, сложил руки на груди и снова сосредоточился на кошачьей тропе.

X X X

Прошло немало времени, прежде чем девушка вернулась со стаканом колы в руках. Послеполуденная жара донимала. Долго просидев на солнце, я чувствовал, как заплывают мозги. Меньше всего мне хотелось думать.
- Скажите, - сказала она, возвращаясь к прежней теме, - если бы вам нравилась девушка, а у нее оказалось шесть пальцев, что бы вы сделали?
- Продал бы ее в цирк, - ответил я.
- Что, серьезно?
- Нет, конечно, - сказал я. - Шучу. Думаю, меня бы это не очень волновало.
- Даже если бы это могло передаться вашим детям? Я немного подумал.
- Нет, для меня это, правда, не важно. Что плохого в лишнем пальце?
- А если бы у нее было четыре груди? Я снова задумался.
- Не знаю.
Четыре груди? Этот разговор может продолжаться до бесконечности. Я решил сменить тему.
- Сколько тебе лет?
- Шестнадцать, - ответила она. - Только что исполнилось. Перешла в повышенную школу3.
- Давно на занятия не ходишь?
- Нога еще болит, если много ходить. Потом эта ссадина у глаза. В школе все уже достали. Если узнают, что я грохнулась с мотоцикла, начнут болтать: то да се. Поэтому считается, что я "отсутствую по болезни". Можно год пропустить, ничего страшного. В следующий класс я не тороплюсь.
- Понятно.
- Ну, так что? Вы вот говорили, что женились бы на девушке с шестью пальцами, но четыре груди вам не подходит...
- Я не говорил, что не подходит. Я сказал: не знаю.
- Чего не знаете?
- Не знаю... мне трудно такое представить.
- А с шестью пальцами можете представить?
- Конечно. Думаю, да.
- Какая разница? Шесть пальцев или четыре груди?
Я подумал еще немного, но вразумительного ответа не нашел.
- Я задаю слишком много вопросов?
- А что, тебе такое говорят?
- Случается.
Я снова стал смотреть на кошачью тропу. Какого черта я здесь делаю? За все время не показалось ни одной кошки. Не отнимая от груди рук, я на полминуты закрыл глаза. Я истекал потом. Все тело обливали солнечные лучи, наполненные необыкновенной тяжестью. Кусочки льда в стакане девчонки при каждом ее движении позвякивали, как колокольчик на шее коровы.
- Можете поспать, если хотите, - прошептала она. - Как только кот появится, я вас разбужу.
Не открывая глаз, я кивнул.
Воздух был неподвижен, вокруг стояла полная тишина. Голубь уже улетел куда-то за тридевять земель. Я раздумывал о женщине, что позвонила мне. Неужели мы знакомы? Ее голос и манера говорить даже отдаленно никого не напоминают. Но меня она точно знает. Мне казалось, что я вижу перед собой сцену, написанную Де Кирико: длинная тень женской фигуры тянется ко мне через пустую улицу, а сама женщина задвинута далеко за пределы моего сознания. У моего уха, не смолкая, тренькал колокольчик.
- Вы спите? - спросила девчонка; ее голос звучал еле-еле: я даже не был уверен, действительно ли слышу его.
- Нет, не сплю, - ответил я.
- Можно мне поближе? Мне... легче говорить тихо.
- Не возражаю, - сказал я, по-прежнему не открывая глаз.
Она двигала свой шезлонг, пока тот сухо и деревянно не стукнулся о мой.
Странно, но голос девушки звучал по-разному - в зависимости от того, открыты у меня глаза или закрыты.
- Можно говорить? Совсем тихонько, и вам не надо ничего отвечать. Можете даже спать.
- Ладно.
- Здорово, когда люди умирают.
Губы девчонки были теперь совсем рядом с моим ухом, и ее слова проникали в меня вместе с теплым влажным дыханием.
- Почему? - спросил я.
Она прикоснулась пальцем к моим губам, будто хотела запечатать их.
- Никаких вопросов, - сказала она. - И не открывайте глаза. Хорошо?
Мой кивок был таким же слабым, как ее голос. Она убрала палец и дотронулась до моего запястья.
- Был бы у меня скальпель. Я резанула бы здесь, чтобы заглянуть внутрь. Там... не мертвая плоть. Там что-то похожее на саму смерть. Что-то темное и мягкое, как мячик для софтбо-ла, - из омертвевших нервов. Хочется достать его из мертвого тела, разрезать и посмотреть, что внутри. Я все время думаю, на что это похоже. Может, оно все твердое, как засохшая зубная паста в тюбике. Как вы думаете? Только не отвечайте. Снаружи мягкое, дряблое, но чем глубже, тем тверже становится. Я вскрою кожу и вытащу эту дряблую штуковину, скальпелем и какой-нибудь лопаточкой полезу внутрь - чем дальше, тем больше твердеет эта слизь, - пока не доберусь до крошечной сердцевины. Она такая крошечная, как малюсенький шарик от подшипника, и очень твердая. Вам так не кажется?
Она кашлянула.
- В последнее время я только об этом и думаю. Потому, наверное, что у меня каждый день столько свободного времени. Когда нечего делать, мысли убегают далеко-далеко - так далеко, что не уследишь.
Девушка убрала палец с моего запястья и допила колу. Льдышки звякнули на дне стакана.
- За кота не переживайте - я скажу, если Нобору Ватая покажется. Не открывайте глаза. Сейчас он, конечно, бродит где-то тут. Может появиться в любую минуту. Нобору Ватая приближается. Я знаю: он идет - пробирается в траве, пролезает под калиткой, останавливается понюхать цветочки. Он все ближе и ближе, шаг за шагом. Представьте себе его.
Я попробовал вообразить кота, но у меня получалось лишь очень расплывчатое темное изображение, как на контурной фотографии. Проникая сквозь веки, солнечный свет расшатывал и рассеивал тьму внутри меня, и нарисовать в уме четкий образ кота было невозможно. Вместо этого выходил неудачный портрет, искаженная неестественная картина: некоторые черты имели сходство с оригиналом, но самого главного не хватало. Я даже не мог припомнить, как он ходит.
Девчонка вновь коснулась моего запястья, рисуя на нем кончиком пальца непонятный знак. Будто отозвавшись на него, в мое сознание стала пробираться какая-то другая темнота - она отличалась от той, что я ощущал прежде. Вероятно, я засыпал. Не хотел, но все происходило вопреки моей воле. Тело казалось мертвым - чужим трупом, утопающим в брезентовом покрытии шезлонга.
В этой темноте я увидел только четыре лапы Нобору Ватая, четыре бесшумные коричневые лапы на мягких, словно резиновых, подушечках, и они беззвучно прокладывали где-то дорогу.
Но где?
"Всего десять минут", - говорила та женщина по телефону. Нет, она была не права. Иногда десять минут - это не десять минут. Они могут растягиваться и сжиматься. Это я знал точно.

X X X

Когда я проснулся, вокруг никого не было. Девчонка испарилась, ее шезлонг по-прежнему стоял впритык к моему. Полотенце, сигареты и журнал лежали на месте, но стакан и магнитола исчезли.
Солнце понемногу клонилось к западу, тень одной ветви дуба забралась мне на колени. Часы показывали четверть пятого. Я выпрямился и огляделся. Просторная лужайка, высохший пруд, забор, каменная птица, кусты золотарника, телевизионная антенна. И никаких следов кота. Или девчонки.
Не вставая с шезлонга, я взглянул на кошачью тропу и стал ждать, когда она вернется. Прошло десять минут, но ни кот, ни она не появились. Ничто вокруг не шевелилось. Такое чувство, будто я страшно состарился, пока спал.
Поднявшись, я посмотрел на дом: он тоже не подавал признаков жизни. Ослепительный блеск заходящего солнца отражался в стеклах. Мне надоело ждать, я пересек лужайку и, выйдя на дорожку, направился домой. Кота я не нашел, но старался изо всех сил.

X X X

Вернувшись домой, я постирал белье и приготовил все для простого ужина. В половине шестого задребезжал телефон, выдал двенадцать звонков, но я не подошел. Даже после того, как он смолк, звон висел в сгущавшемся мраке, будто застывшая в воздухе пыль. Твердые зубчики шестеренок постукивали в прозрачном корпусе настольных часов, зависших в пространстве.
А что, если написать стихотворение про Заводную Птицу? - осенило меня, но первые строки никак не приходили в голову. Да и понравятся ли такие стихи школьницам? Вот в чем вопрос.

X X X

Кумико вернулась домой в полвосьмого. Последний месяц она приходила все позже и позже - нередко возвращалась после восьми, а бывало - и после десяти. Теперь, когда я сидел дома и взял на себя кухонные хлопоты, ей уже не надо было торопиться. Она рассказывала, что у них в редакции не хватает людей, вдобавок недавно заболела одна из сотрудниц.
- Извини, - сказала Кумико, - столько работы, а от девочки, которую взяли на полставки, никакого толку.
Я направился на кухню и принялся готовить: жаренная в масле рыба, салат и суп мисо4. Жена, расслабившись, сидела за кухонным столом.
- Где ты был в полшестого? - спросила она. - Я звонила сказать, что немного задержусь.
- Масло кончилось. Ходил в магазин, - соврал я.
- А в банке был?
- Конечно.
- А кот?
- Не нашел. Ходил по дорожке к заброшенному дому, как ты сказала, но его там нет. Наверняка забрел куда-то подальше.
Кумико не ответила.
Когда после ужина я вышел из ванной, Кумико потерянно сидела в гостиной, не зажигая света. В серой блузке, в темноте, на корточках она напомнила поставленный не на свое место чемодан.
Вытирая волосы полотенцем, я сел на диван напротив жены.
- Кот умер, я уверена, - проговорила она еле слышно.
- Да ну, глупости, - ответил я. - Я думаю, он где-то здорово развлекается. Есть захочет и вернется. Помнишь, один раз уже так было? Когда мы жили в Коэндзи5...
- Сейчас - другое дело, - промолвила она. - Сейчас все не так. Я знаю. Кот умер. И гниет где-нибудь в траве. Ты искал в траве у пустого дома?
- Нет. Дом, может быть, и пустой, но он ведь кому-то принадлежит. Я не могу просто так там лазить.
- Где же ты тогда искал? Могу поспорить, ты даже не пытался. Потому и не нашел.
Я вздохнул и снова стал вытирать волосы полотенцем. Хотел что-то сказать, но осекся: Кумико плакала. Ее можно понять, она любила кота. Он появился у нас вскоре после свадьбы. Я бросил полотенце в плетеную корзину в ванной и пошел на кухню за холодным пивом. Дурацкий выдался день. Дурацкий день дурацкого месяца дурацкого года.
Где же ты, Нобору Ватая? Неужели Заводная Птица забыла завести твою пружину?
Слова возникли в голове снова, как строчки стихов:
Где же ты, Нобору Ватая? Неужели Заводная Птица Забыла завести твою пружину?
Когда от пива осталась половина, зазвонил телефон.
- Ты возьмешь? - крикнул я в темноту гостиной.
- Нет, - откликнулась Кумико. - Бери ты.
- Не хочется.
Телефон трезвонил, взбалтывая пыль, плывшую в темноте. Никто не говорил ни слова. Я пил пиво, а Кумико не переставала беззвучно плакать. Я насчитал двадцать звонков и сдался. Считать дальше не было никакого смысла.
2. Полнолуние и затмение солнца &BULL; О лошадях, умирающих в конюшнях
Способен ли один человек до конца понять другого?
Мы можем потратить массу времени и усилий, пытаясь узнать другого человека, а как близко удается нам в результате подобраться к его сущности? Мы убеждаем себя, что разбираемся в людях, но известно ли нам о них что-нибудь поистине важное?
Я принялся серьезно размышлять о таких вещах спустя неделю после того, как ушел из юридической фирмы. Никогда до этого - ни разу в жизни - я не ставил перед собой подобных вопросов. Интересно, почему? Вполне возможно, меня переполняло одно то, что я живу. Я просто-напросто был слишком занят, чтобы думать о самом себе.
Толчком для раздумий послужило одно малозначительное событие, но часто случается, что именно с пустяка начинаются самые важные в мире вещи. Однажды утром, после того как Кумико проглотила завтрак и отправилась на работу, я загрузил белье в стиральную машину, убрал постель, помыл посуду и пропылесосил пол. Потом уселся с котом на веранде и принялся изучать объявления о приеме на работу и распродажах. В полдень закусил и отправился в супермаркет, где купил продуктов на ужин и на распродаже запасся моющими средствами, бумажными салфетками и туалетной бумагой. Вернувшись домой, приготовился к ужину и улегся на диван с книжкой - дожидаться возвращения Кумико.
Безработным я стал недавно, и такая жизнь пока была в новинку. Больше не надо добираться до работы в переполненных электричках, встречаться с людьми, которых не хочется видеть. А лучше всего - я получил возможность в любое время читать все, что захочу. Я понятия не имел, сколько продлится моя привольная жизнь, но, по крайней мере, спустя неделю она мне продолжала нравиться, и я изо всех сил старался не думать о будущем. В моей жизни наступили большие каникулы. Когда-нибудь они кончатся, но до тех пор я был намерен ими наслаждаться.
Впрочем, в тот вечер мне не удалось получить от чтения полного удовольствия: Кумико задерживалась с работы. Обычно она возвращалась не позже половины седьмого и всегда предупреждала, если опаздывала даже на десять минут. Такая у нее натура - может быть, даже чересчур пунктуальная. Но тот день стал исключением. Минуло семь часов, а Кумико все не приходила и не звонила. Я заранее все подготовил, чтобы начать стряпать, как только она вернется. Пир устраивать не собирался: просто хотел обжарить вместе тонкие ломтики говядины, лук, зеленый перец и пророщенные бобы, добавить немного соли, перца, соевый соус и сбрызнуть это пивом. Этот рецепт я захватил из своей холостяцкой жизни. Рис был готов, мисо подогрет, овощи, как я это обычно делал, порезаны и разложены на большом блюде. Не хватало только Кумико. Я проголодался и подумывал, не приготовить ли и съесть свою порцию одному, но не мог решиться. Мне казалось, это будет несправедливо.
Я сидел за столом на кухне, потягивая пиво и грызя чуть отсыревшие содовые крекеры, завалявшиеся в кухонном шкафу. Маленькая стрелка часов приблизилась к половине восьмого - и медленно переползла за нее.
Кумико пришла после девяти. Выглядела измученной. Глаза покраснели и воспалились - плохой признак. Когда у жены красные глаза, всегда происходит что-то неприятное. "Ладно, - сказал я себе, - сохраняй спокойствие и не говори лишнего. Все должно быть тихо и естественно. Не надо возбуждаться".
- Извини, пожалуйста, - сказала Кумико. С этой работой никак не получается. Я все хотела тебе позвонить, но так и не собралась.
- Да ерунда. Все нормально, не обращай внимания, - произнес я как можно более обыденно. Я и правда не собирался делать из этого случая трагедию. Со мной самим так много раз бывало. Ходить на работу - занятие не из легких, не то что сорвать в саду самую красивую розу и доставить ее за два квартала от своего дома к постели схватившей насморк бабушки. Иногда приходится заниматься скучными вещами, иметь дело с неприятными людьми и просто нет возможности позвонить домой. Нужно всего полминуты, чтобы сказать: "Сегодня буду поздно". Кругом полно телефонов, но все равно не получается.
Я принялся готовить: включил газ, налил масла в сковороду. Кумико достала из холодильника пиво, взяла из буфета стакан. Оглядев провизию, села за стол, ни слова не говоря, и налила себе пива. Судя по выражению лица, напиток не доставлял ей удовольствия.
- Ел бы без меня, - вымолвила она.
- Не бери в голову. Я не так уж и проголодался.
Пока я жарил мясо и овощи, Кумико пошла в ванную. Я слышал, как она умывалась и чистила зубы. Чуть погодя она вышла, держа что-то в руках. Это была туалетная бумага и салфетки, которые я купил в супермаркете.
- Зачем ты это купил? - спросила она усталым голосом.
Не выпуская из рук сковороды, я посмотрел на жену. Перевел взгляд на коробку с салфетками и рулон туалетной бумаги. Я никак не мог понять, что она имеет в виду.
- Это просто салфетки и туалетная бумага. Нам все это нужно. Конечно, кое-какой запас еще есть, но они не сгниют, если полежат немного.
- Я ничего не имею против салфеток и туалетной бумаги. Но зачем тебе понадобилось покупать голубые салфетки и бумагу в цветочек?
- Не понял? - ответил я, стараясь сдержаться. - Я на самом деле купил голубые салфетки и бумагу в цветочек. На распродаже, по дешевке. Нос же у тебя не посинеет от голубых салфеток. Стоит ли об этом говорить?
- Стоит. Я терпеть не могу голубые салфетки и туалетную бумагу с рисунком. Ты разве не знал?
- Не знал, - сказал я. - А почему ты их терпеть не можешь?
- Откуда мне знать? Не могу - и все. Вот ты терпеть не можешь чехлы на телефон, термосы в цветочек, расклешенные джинсы с заклепками, а я люблю делать маникюр. Объяснить это невозможно. Просто дело вкуса.
На самом деле я мог бы объяснить причины всего, что она перечислила, но делать этого, конечно, не стал.
- Хорошо, - сказал я, - пусть это дело вкуса. Я все понял. Но неужели за шесть лет, что мы женаты, ты ни разу не покупала голубые салфетки и туалетную бумагу с рисунком?
- Никогда. Ни разу, - отрезала Кумико.
- В самом деле?
- Да, в самом деле. Если я покупаю салфетки, то только белые, желтые или розовые. И конечно, никогда не беру туалетную бумагу с каким-нибудь рисунком. Поражаюсь, как ты прожил со мной все это время и не знал этого.
Меня тоже поразило, что за шесть лет, оказывается, ни разу не пользовался голубыми салфетками или туалетной бумагой с рисунком.
- И уж если на то пошло, скажу еще, - продолжала Кумико. - Я ненавижу говядину, жаренную с зеленым перцем. Это ты знал?
- Нет, не знал.
- Терпеть не могу. И не надо спрашивать, почему. Просто не выношу запах, когда их вместе жарят на одной сковородке.
- Ты хочешь сказать, что за шесть лет ни разу не готовила говядину вместе с зеленым перцем? Она покачала головой.
- Я могу есть зеленый перец в салате. А говядину жарю с луком. Но никогда не делаю мясо и перец вместе.
Я вздохнул.
- Тебе никогда не казалось это странным? - спросила она.
- Странным? Я просто никогда этого не замечал, - ответил я, задумавшись на мгновение: неужели за все время, что мы живем вместе, мне действительно ни разу не довелось поесть жареной говядины с зеленым перцем. Разумеется, припомнить этого не удалось.
- Ты живешь со мной, - продолжала Кумико, - но при этом почти не обращаешь на меня внимания. Ты думаешь только о себе.
- А вот теперь сделай паузу, - сказал я, выключив газ и поставив сковородку на плиту. - Давай не будем отходить от темы. Допустим, я без должного внимания отнесся к таким вещам, как салфетки и туалетная бумага или говядина и зеленый перец. Признаю. Но это не значит, что я не уделяю внимания тебе. Мне наплевать, какими салфетками я пользуюсь. Ладно, если бы на стол положили черные, я, может, и удивился бы. Но белые, голубые... для меня это не имеет никакого значения. То же самое - говядина и зеленый перец. Вместе, по отдельности - какое мне дело? Даже если бы сам процесс жарки говядины с зеленым перцем вообще исчез с лица земли, меня бы это нисколько не задело. Это не имеет никакого отношения к тебе, к твоей сущности. Разве я не прав?
Вместо ответа Кумико двумя большими глотками покончила с пивом и уставилась на пустую бутылку.
Я отправил содержимое сковороды в мусорное ведро. К черту говядину, зеленый перец, а заодно и лук с пророщенными бобами. Странно: только что была еда, а теперь - просто мусор. Я открыл пиво и стал пить прямо из бутылки.
- Зачем ты это? - спросила Кумико.
- Тебе ведь противно было.
- Сам бы съел.
- Мне вдруг расхотелось говядины с зеленым перцем. Жена пожала плечами.
- Как хочешь.
Она положила руки на стол, опустила на них лицо и долго сидела в такой позе. Видно было, что она не плачет и не спит.
Я взглянул на пустую сковороду на плите, взглянул на Кумико и залпом допил пиво. Сумасшедший дом! Стоило поднимать шум из-за салфеток, туалетной бумаги и зеленого перца? Я подошел к жене и положил руку ей на плечо.
- Ну хорошо. Я все понял. Никогда больше не буду покупать голубые салфетки или туалетную бумагу в цветочек. Обещаю. Завтра я отнесу все обратно в супермаркет и обменяю. Если не поменяют, сожгу их во дворе. А пепел выброшу в море. И больше никакой говядины и зеленого перца. Никогда. Запах скоро улетучится, и нам больше никогда не надо будет об этом думать. О'кей?
Кумико по-прежнему молчала. Хорошо бы выйти прогуляться на часок, а потом вернуться и увидеть, что она повеселела, но я знал, что такого не случится. Ситуацию надо уладить самому.
- Послушай, ты устала, - сказал я. - Отдохни немного, и пойдем куда-нибудь съедим пиццу. Когда в последний раз мы ели пиццу? С анчоусами и луком. Закажем одну на двоих. Мы ведь можем себе позволить изредка сходить куда-нибудь перекусить.
Это тоже не помогло. Кумико по-прежнему сидела, вжавшись лицом в руки.
Я не знал, что еще сказать, сел напротив и стал смотреть на нее через стол. Из-под ее коротких черных волос выглядывало ухо. На нем была сережка, которую я никогда раньше не видел, - маленькая золотая рыбка. Где и когда она могла купить такую штуку? Хотелось курить. С тех пор как я бросил, не прошло и месяца. Я представил, как достаю из кармана пачку и зажигалку, беру сигарету с фильтром и закуриваю. Я набрал полные легкие воздуха и вдруг почувствовал сильный запах жареной говядины и овощей. Откровенно говоря, есть хотелось страшно.
Взгляд вдруг остановился на календаре со значками лунных фаз. Приближалось полнолуние. Ну конечно - у Кумико наступали критические дни.
Только став женатым человеком, я по-настоящему осознал, что являюсь жителем Земли, третьей планеты Солнечной системы. Я жил на Земле, Земля обращалась вокруг Солнца, а вокруг Земли вращалась Луна. Нравится мне это или нет, но так будет продолжаться вечность (или то, что можно назвать вечностью в сравнении с моей жизнью). Я стал смотреть на вещи подобным образом под влиянием почти абсолютной точности 29-дневных менструальных циклов своей жены, которые полностью совпадали с фазами Луны. Критические дни Кумико всегда переживала тяжело. За несколько дней до начала становилась неуравновешенной, даже подавленной. Поэтому, хоть это и касалось меня лишь косвенно, ее циклы стали и моими. Каждый месяц приходилось быть внимательным, чтобы не создавать ненужных проблем. До женитьбы я почти не замечал фаз Луны. Может, она и попадалась мне на глаза, когда я смотрел на небо, но ее форме в тот или иной отрезок времени я не придавал никакого значения. А после свадьбы я стал следить за тем, что творится с Луной.
До Кумико у меня было несколько девушек, и, конечно, у каждой был свой период. У одних он проходил трудно, у других - легко, у некоторых заканчивался за три дня, у некоторых продолжался неделю. Бывало, все проходило регулярно, а то случались задержки дней на десять, что пугало меня до смерти; у одних женщин от этого портилось настроение, на других почти не влияло. Хотя до женитьбы на Кумико я никогда не жил с женщиной, и природные циклы значили для меня лишь смену сезонов. Зимой я надевал пальто, летом наступало время сандалий. И только. Женившись, я обзавелся не только сожительницей, но и новыми представлениями о цикличности. Только раз в ее циклах произошел сбой на несколько месяцев. Это случилось, когда она была беременна.
- Извини, - сказала Кумико, поднимая на меня взгляд. - Я не думала на тебя набрасываться. Просто устала, да и настроение плохое.
- Все в порядке. Не думай об этом. Когда устанешь, надо выпустить пар на кого-нибудь. Потом легче.
Кумико сделала глубокий и медленный вдох, задержала дыхание и выдохнула.
- А ты? - спросила она.
- Что я?
- Ты, если устаешь, никогда ни на кого не выпускаешь пар. А я вот выпускаю. Почему так получается? Я покачал головой.
- Никогда не замечал. Странно.
- Наверное, у тебя внутри - глубокий колодец. Ты крикнешь в него: "У короля - ослиные уши!" - и все в порядке.
- Может, и так, - не сразу откликнулся я, задумавшись. Кумико вновь обратилась к пустой бутылке. Рассмотрела этикетку, заглянула в горлышко, повертела в пальцах.
- У меня скоро месячные, - сказала она. - Поэтому, наверное, такое плохое настроение.
- Знаю. Ты не переживай. Не у тебя одной проблемы. В полнолуние умирает масса лошадей.
Она отняла руку от бутылки, открыла рот и посмотрела на меня.
- Послушай, откуда вдруг ты это взял? Ни с того ни с сего - о лошадях.
- На днях прочитал в газете. Все собирался рассказать тебе, да забыл. Интервью с каким-то ветеринаром. Оказывается, фазы Луны ужасно влияют на лошадей - и физически, и эмоционально. Когда приближается полнолуние, их мозговые колебания идут вразнос, и у них возникают разные физические проблемы. А в саму ночь полнолуния многие заболевают и даже умирают. Никто толком не знает, в чем причина, но это подтверждено статистикой. Ветеринары в полнолуние никогда не высыпаются - очень много работы.
- Интересно, - сказала жена.
- Впрочем, затмение солнца еще хуже. Для лошадей это настоящая трагедия. Ты не представляешь, как много их погибает во время полного затмения. Я просто хочу сказать, что как раз сейчас где-то умирают лошади. Вымещать свое раздражение на ком-то - пустяк по сравнению с этим. Так что не надо расстраиваться. Подумай о несчастных лошадях. Представь, как они лежат в полнолуние на сене в какой-нибудь конюшне, в агонии хватая воздух вспененными ртами.
Казалось, Кумико на минуту задумалась об умирающих лошадях.
- Ну, я должна признать, - произнесла она с ноткой покорности, - ты способен убедить кого угодно.
- Тогда переодевайся - и пойдем есть пиццу.

X X X

Лежа в ту ночь рядом с Кумико в темной спальне, я глядел в потолок и спрашивал себя, что мне на самом деле известно об этой женщине. На часах - два часа ночи. Она крепко спит. Я думал о голубых салфетках, цветастой туалетной бумаге, говядине и зеленом перце. Все это время я прожил с Кумико, не подозревая, какое отвращение она испытывает к этим вещам. Сами по себе они не имеют никакого значения. Так, глупость. Пошутили и забыли. Какие проблемы? Через пару дней мы бы об этом и не вспомнили.
Но тут штука в другом. Что-то здесь не так - эта мысль бередила меня, мешая, как застрявшая в горле мелкая рыбья кость. Все это может иметь куда более важное значение, чем казалось, думал я. Вполне возможно, даже роковое. Или даже начало чего-то более серьезного и трагического. Может, я стою перед входом в некий мир, принадлежащий одной лишь Кумико, огромный мир, которого я еще не знаю. Мир этот представлялся мне огромной темной комнатой. Я стою в ней, держа в руках зажигалку, и ее крошечное пламя освещает лишь самую малую часть помещения.
Смогу ли я когда-нибудь увидеть остальное? Или мне суждено состариться и умереть, так и не узнав по-настоящему эту женщину? Если это все, что у меня в запасе, - в чем заключается смысл моей супружеской жизни? В чем вообще смысл жизни, если я провожу ее в постели с чужой женщиной?

X X X

Вот о чем я думал в ту ночь и о чем продолжал размышлять потом время от времени. Лишь много позже мне пришло в голову, что я отыскал подход к существу проблемы.
3. Шляпа Мальты Кано &BULL; Цвет шербета, Аллен Гинзберг и крестоносцы
Я готовил ленч, когда вновь зазвонил телефон.
Отрезав два куска хлеба, я намазал их маслом и горчицей, поместил между ними ломтики помидора и сыра, положил на кухонную доску и только собирался разделить ножом на две части, как начался трезвон.
После трех звонков я разрезал сандвич пополам. Переложил его на тарелку, вытер и сунул в ящик нож, налил себе чашку кофе.
Телефон продолжал надрываться. Наверное, еще звонков пятнадцать. Пришлось сдаться и поднять трубку. Я предпочел бы не отвечать, но это могла быть Кумико.
- Алло? - произнес женский голос, которого я раньше не слышал. Не жена и не та странная женщина, что звонила на днях, когда я готовил спагетти, - какая-то совершенно незнакомая особа.
- Скажите, пожалуйста, не могу ли я поговорить с господином Тору Окада? - сказал голос таким тоном, будто его обладательница читала по бумажке заранее заготовленный текст.
- Можете, - ответил я.
- Вы супруг госпожи Кумико Окада?
- Да. Кумико Окада - моя жена.
- А Нобору Ватая - старший брат госпожи Окада?
- Вы правы, - отвечал я, демонстрируя великолепное умение владеть собой. - Нобору Ватая - действительно старший брат моей жены.
- Мое имя - Кано.
Я ждал, что последует дальше. Неожиданное упоминание имени старшего брата Кумико настораживало. Я почесал шею тупым концом карандаша, лежавшего возле телефонного аппарата. Прошло пять секунд, а то и больше - женщина молчала. Из трубки вообще не раздавалось никаких звуков, будто женщина закрыла ее рукой и разговаривала с кем-то рядом.
- Алло? - озабоченно сказал я.
- Извините, пожалуйста, - вдруг выпалил голос. - Я должна просить вашего разрешения перезвонить вам позже.
- Но подождите минуту, - сказал я. - Это...
Связь оборвалась. Я уставился на трубку, снова приложил ее к уху. Сомнений не было: разговор окончен.
С чувством смутной неудовлетворенности я вернулся за кухонный стол, выпил кофе и съел сандвич. Перед тем как раздался звонок, я о чем-то думал, но сейчас никак не мог вспомнить, о чем именно. Держа нож в правой руке, я собирался разрезать сандвич и в тот момент совершенно точно думал о чем-то. О чем-то важном, что долго, безуспешно пытался вспомнить. Это пришло мне в голову в ту самую минуту, когда я хотел разделить сандвич пополам, но теперь снова испарилось. Жуя сандвич, я изо всех сил старался снова вызвать это чувство, но ничего не получалось. Оно уже вернулось в темные задворки моего сознания, где жило до того момента.

X X X

Закончив еду, я убирал посуду - и тут опять раздался звонок. На этот раз я взял трубку сразу.
- Алло, - вновь послышался женский голос, но на сей раз это оказалась Кумико. - Как дела? - спросила она. - Ты уже поел?
- Так точно. А ты?
- Нет. С самого утра очень много работы. Может быть, куплю бутерброд попозже. А ты что ел?
Я описал ей свой сандвич.
- Понятно, - откликнулась она без всякой зависти. - Кстати, утром я забыла сказать тебе одну вещь. Тебе сегодня должна позвонить женщина по имени Кано. Уже звонила, - сказал я. - Только что. Она лишь назвала Наши имена - мое, твое и твоего брата - и отключилась. И ни слова о том, что ей нужно. Что это значит?
- Она повесила трубку?
- Сказала, что перезвонит.
- Послушай! Когда позвонит, я хочу, чтобы ты сделал все, как она скажет. Это в самом деле очень важно. Думаю, тебе придется с ней встретиться.
- Встретиться? Сегодня?
- А что такого? У тебя были какие-то планы? Собирался увидеться с кем-нибудь?
- Нет. - У меня не было никаких планов. Ни вчера, ни сегодня, ни завтра. - Но кто она такая, эта Кано? И что ей от меня надо, объясни, пожалуйста. Хотелось бы что-то знать. Если это о работе, то с твоим братом я никаких дел иметь не хочу. Ты же знаешь.
- К работе это не имеет отношения, - раздраженно сказала она. - Это о нашем коте.
- О коте?
- Ой, извини. Надо бежать. Меня ждут. Мне правда не надо было тебе звонить в это время. Я же сказала: даже поесть не успеваю. Я снова позвоню, как только освобожусь.
- Погоди, я знаю, как ты занята, но нельзя же на меня, в самом деле, ни с того ни с сего навешивать не пойми что. Я хочу знать, в чем дело. При чем здесь кот? Что, эта Кано...
- Просто сделай, что она скажет. Пожалуйста. Ты понял? Это серьезное дело. Побудь дома и подожди ее звонка. Ну, я побежала.
Разговор был закончен.


далее: X X X >>

Харуки Мураками. Хроники заводной птицы
   X X X
   X X X
   X X X


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация